Переделкино – чудо, но Сталин ни при чем. Андрей Вознесенский – о своей малой родине

Прежде чем получить дачу в поселке советских писателей, Андрей Вознесенский стал самым известным поэтом-авангардистом Европы, заставил Нью-Йорк и Париж аплодировать себе, удостоился хрущевского разноса и долгой опалы.

– Нет, – уточняет Андрей Андреевич. – Я оказался в Переделкине благодаря аллергии. Она внезапно у меня началась в городе – стало лицо краснеть и опухать, и я заметил, что после дня за городом становится легче. Сам не знаю, что это было. То ли из-за пыли, то ли из-за бензина, то ли мне просто стало тогда тошно в Москве. Просить у начальства я никогда ничего не умел – не в силу какого-то особенного нонконформизма, а просто потому, что это отдельное искусство. Надо быть своим, а своим для начальства я быть не умею. Ни тогда, ни теперь. Тогда за одолжение могли потребовать что-то сказать или написать, теперь могут письмо принести на подпись – поддержите, мол… И дачи долго не было. Только в конце шестидесятых на даче крупного советского литературного генерала, детского писателя по совместительству, обосновались собственные его дети – он жил в другом доме – и прожгли там пол, готовя прямо в помещении шашлык. От дачи они отказались, половина ее досталась пролетарскому поэту Василию Казину, глубокому старику, а две комнаты без кухни – нам. И я сразу туда уехал.

Перед смертью Казин свои комнаты передал нам. Он написал, что Вознесенский – хороший поэт и что ему невмоготу было смотреть, как мы ютимся. Вообще люди 20-х годов ко мне относились лучше, чем многие ровесники, – в них жила благодарная память об авангарде, о Маяковском, и я многим обязан их доброму отношению. Тот же Катаев, основатель «Юности», открывавший шестидесятников… Чуковский, которого я еще застал в Переделкине…

– Я слышал, что Чуковский был как раз стариком злым и ядовитым.

– Это не так, это говорили и про Катаева: наверное, время его испортило, он научился говорить официальные речи и подписывать, что нужно, но люди они были чрезвычайно доброжелательные. Хотел бы я посмотреть на человека, тем более писателя, которого не согнула бы такая жизнь! А они остались собой, и не в последнюю очередь благодаря Переделкину. Там человек жил на виду, все становилось понятно, надо было как-то беречь лицо… Я вообще видел в жизни очень мало действительно злых людей. Если человек озлоблен и мстителен, он или болен, или алкоголик.

– А где был этот ваш первый дом?

– Он стоял на улице Тренева. Я потом на том же участке выстроил дом для молодых поэтов, чтобы они могли приезжать: не членов союза в дом творчества не пускали.

– Вам не кажется вообще, что дом творчества – странное заведение? Съезжаются люди, чтобы творить…

– Если составить когда-нибудь летопись русской литературы, сколько всего было написано в этом доме, – список будет достойный.

Зоя Богуславская, прозаик, очеркист, жена Андрея Вознесенского, добавляет:

– Там завязалось очень много романов, как литературных, так и окололитературных. Обитательницы дома творчества ходили в гости на дачи, и начиналось… Если же брать вещи чисто литературные – существование этого дома оправдано уже тем, что Евгения Гинзбург там писала «Крутой маршрут».

– Андрей Андреевич, а как вы считаете – само создание писательского поселка в Переделкине было благодеянием или имело сугубо прикладной смысл? Собрать всех писателей в одной деревне, чтобы дать им видимость усадебного быта, а при этом за всеми следить?

– Это было не благодеянием, а благом. Разница в том, что намерения Сталина – одно, а получившийся результат – другое. Мы его намерений не знаем. Может, он хотел всех писателей повязать привилегиями, потому что когда у людей заводятся клановые привилегии – одни у писателей, другие у врачей, третьи у шахтеров и т.д., их труднее объединить на борьбу с чем-то общим, каждый держится за свое. А может, ему нужна была витрина писательского благополучия.

Получилась же счастливейшая возможность жить и работать в одном из лучших мест России, где было имение прославленного славянофила Самарина, человека исключительного ума и дальновидности. Из тех славянофилов, которые запросто могли спорить и дружить с западниками. Поэтому в Переделкине и не было склочности, был дух корпорации… Тот же Солоухин, традиционалист и почвенник, был моим соседом – и мы не враждовали, а в трудное время он первый меня поддержал. И все удивлялся, как это я не боюсь властей.

Врут, что писатели не могут жить вместе. Принадлежность к этому отряду – это само по себе уже такая черная метка, что сплачивает поверх любых разделений.

– На вашей памяти были живые примеры переделкинского единства?

– Один из символов Переделкина – писатели, сбежавшиеся тушить дачу Федина, эту самую. А командовал тушением Пастернак. Он в экстремальных обстоятельствах отлично владел собой.

– А как же слухи, что Переделкино сейчас совсем не то, что его испортили нувориши?

– А это, понимаете, еще одна особенность здешней земли и культуры. Опять-таки отношения новорусского с русским. Ведь русское и советскую власть к себе приспособило, и эту эпоху отлично приспособит.

Не Переделкино испортится, а дух этой местности рано или поздно исправит всех вновь прибывших. Что-то такое в пейзаже. И что-то такое в России, что она из всех своих передряг в конце концов делает Переделкино. Переделывает, так сказать.

Автор: Дмитрий Быков